Зима в тот год выдалась поздняя. Введенье минуло, и ноябрь к концу пришел, морозы только что наступили, перемежаясь с оттепелями. А снегу все не было. Только уже в канун зимнего Николы речка Пенза под высокой крутой горой, на которой стоял дубовый кремль, покрылась крепким льдом, и под вечер закрутила в Диком поле первая метель.

Наутро вся широкая неоглядная ровень на том – «ногайском» -- берегу была покрыта однообразной белой пеленой, среди которой темными островками виднелись ближние осинники и ольшаники.

От белизны первого чистого снега, от тишины морозного воздуха все казалось спокойным на Пензенской сторожевой черте Московского государства.

На верхней площадке наугольной башни кремля стояли воевода Елисей Протасьевич Лачинов и подьячий Пушкарского приказа Василий Жогин, недавно прибывший из Москвы.

-- Вот отныне, Василь Андроныч, самая страдная пора для нас наступает! – говорил Лачинов. – Теперь уж не токмо что спать, а и вздремнуть не смей, а то как раз их, вражьих, детей, проморгаешь!

-- Дивное дело! – отозвался Жогин. – Дивное дело, говорю, что татарским бесам и зимой спокою нет!

-- Это тебе, человеку заезжему, в диво, а нам и полдива нет! Ведь по лету через здешний наш рубеж небось не продерешься! Пенза в лесах и озерах, в топях да болотах ржавых, непроходимых лежит. В лесах засеки навалены великие и непролазные, а в реках по бродам везде колья острым частиком вразброд набиты. Да между частику еще колючие рогульки разбросаны. У нас эти рогульки называют чесночек. Вот этот чесночек они не больно жалуют. Колышки-то с коня не разглядеть, а чеснок еще мельче их! Конь татарский где ни ступит, там ногу и наколет. А вот зима-то всюду дороги мостит. Зимой им, вражьим детям, везде ход. Тут уж держи ухо востро. Чуть зазевался – нос из между глаз украдут!

-- Нелегкая же ваша служба, как я посмотрю! – проговорил, поглаживая седую бороду, подьячий. – А ты, Елисей Протасьич, давно на пензенском рубеже?

-- Я-то? Порядком уж… Прибыл я сюда, когда этой крепости не было. Был здесь посад. Черкасский острог был – при самом устье Пензы, где она в Суру впала. А в лето 1663 года близко того, что четыре года с половиной будет, мы вот тут, при крепости, и город основали… Одначе пусть за меня дела рук моих глаголят, -- самодовольно усмехнулся Лачинов. – Новый град я укрепил. Да новые посады и слободы тож… Чтоб перенять Ногаеву дорогу, а царевым бы послам той дорогой ездить было бесстрашно. Наша служба что… благодать… Я, государев воевода, да вот еще которые при мне помощники из боярских детей полагаются – наше дело теперь на месте сидеть. Да присмотреть, чтобы тут все было в порядке. Чтобы начальные люди с городовыми казаками выезжали вовремя, и те казаки не были худоконные и неоружные…

-- Уж это что и говорить! – перебил Жогин. – Вижу я, в каковом у тебя порядке государево городовое дело. Все по чину делается. Так и на Москве о том доложу.

-- Спасибо на добром слове, Василь Андроныч. Да я не к тому речь веду, чтобы себя выхвалять, а к тому, что для служилых людей да для набольших из них, для степных вожжей, как мы их зовем, это государево городовое дело тяжко приходится. Вот как новая смена на рассвете выедет, тут уж ей сутки, двое, трое ни крыши над головой, ни теплого угла не видать. Пока все урочище по наряду не объедешь, до тех пор не смей и думать домой вернуться. В уставе нашем сказано: «А стояти им на сторожах, с коня не сседая!» А столов указано не делати: каши дважды на одном месте сварить не смеют. Так вот ездят по переполяньям, без крова, без горячей пищи, без всякого притыка… В лес и в тишь укрыться не смеют, потому указано ставить сторожи и пускать разъезды только по местам открытым…

Василий Жогин только было собирался искренне посожалеть о тяжкой доле порубежников, как вдруг увидел, что Лачинов, прикрыв глаза рукой, воззрился в открытое поле, запиравшееся вдали синеватыми лесами.

Теперь и Жогин рассмотрел там какие-то две темные движущиеся точки.

«Ишь, как скачут! Что птицы летят! – подумал Лачинов. – Должно, с вестями от Узинского стана».

-- Пойдем, друже, -- проговорил он. – Служилые люди с вестями едут. Надо мне выйти к воротам их встретить.

Он быстро стал спускаться по широкой и прочной стремянке, срубленной из толстых дубовых брусьев.

Жогин шел гораздо медленнее, и, когда одолел вторую стремянку, по которой спускались в нижнее жилье, проворный Лачинов уже шагал к воротам другой проезжей башни, выступавшей наполовину из средины восточной стены кремля.

К воеводе со всех сторон бежали стрельцы, на ходу надевая кафтаны и сабли. А воротники, по знаку воеводы, отворяли настежь ворота, гремя цепями и дубовыми запорами.

-- С вестями едут! От Узинского стана с вестями! – слышалось между служилыми.

Жогин остановился у башни, выжидая возвращения Лачинова. Не без любопытства следил, как быстро собирались люди во дворе, по мере того, как слух о новых вестях с Дикого поля разносился по всему укреплению – по его домам, избам, землянкам и особым дворам.

Городовые казаки, стрельцы и все мужское население направилось к воротам, где уже собралась толпа человек в полтораста.

Женщины и дети высыпали на крыльца и к воротам домов, не выказывая ни малейшего опасения или страха.

Видно было, что подобные тревоги – дело обычное. На всех лицах было только любопытство: с какими вестями едут степные сторожа в кремль.

К воротам подскакали два всадника с двумя поводными конями. От коней клубами валил пар.

Один из всадников, приземистый, широкоплечий, чернявый, стал что-то поспешно докладывать Лачинову, беспрестанно указывая рукой в ту сторону, с которой приехали. Товарищ его лишь изредка вставлял слово, видимо, подтверждая донесения.

В толпе сторожевых стрельцов, теснившихся около воеводы, слышались толки:

-- Коней с полсотни, а то и поболе. К Хоперским вершинам прорыскали!

Немного спустя вернулся от ворот и Лачинов, по пути раздавая указания то тому, то другому из казаков.

-- Две полусотни пусть коней седлают. При них пятидесятников пусть сами едут. Только обождать, пока Арсений Чусовской из дозора вернется… Пищали да пушки на башнях осмотреть, ядра заготовить да зелья бочку-другую из подвала выкатить!

-- Ну что? – спросил его Жогин, когда тот подошел поближе.

-- Шевелятся, окаянные! Один татарский загон уже перешел рубеж. За ним, того гляди, и другие пожалуют. Вот только выжду Арсения Чусовского! Как он вернется, так сейчас с вестями разошлю повсюду черкасов из острожка и по свежему следу на розыск отправлю!

-- А кто таков Арсений?

-- Видно, что ты здесь заезжий, московский гость! – ответил Лачинов, и в голосе его звучала гордость. – Нашего Арсения всякий на сто верст кругом знает! Да и ему тоже все Дикое поле, как своя ладонь, ведомо. Из здешних степных вожжей он первый!

-- Едет Арсений! Едет! Языка с собой везет! – раздались голоса воротных стрельцов.

-- Вот слышишь! – с особенным удовольствием сказал Лачинов. – Вот Арсений наш каков! Другие с вестями, а он уже и языка изловить успел. Пойдем ему навстречу.

На этот раз и Жогин вместе с другими двинулся к воротам.

Со стороны горбатого моста через реку Пензу въезжал на гору могучего склада всадник на высоком грудастом чалом коне. Позади его – еще четверо конных казаков, и между ними молодой татарин, безоружный, со скрученными за спиной руками.

И Арсений, и все его подручники были одеты в войлочные тегиляи и такие же колпаки. У каждого позвякивала сабля на боку. За поясом заткнуты кистени. А у седла привешены саадаки с луками и стрелами.

У Арсения, сверх этого оружия, к передней луке приторочена поперек седла ручная пищаль, с правой стороны прикреплен мешок с пороховницей, с левой – медная сулея.

-- Здорово, Арсен! – крикнул подъезжавшему Лачинов. – Люблю молодца за обычай! Кто с вестями, а Арсен уж и с добычей! Вот как по-нашему!

-- Отсталого поймал. В наездах, видно, новичок. Да к тому ж и худоконный. Ну, мои молодцы его и прихомутали! – пробасил Арсений, потягивая поводок своего коня и сдерживая его у въезда в ворота.

-- А какие вести за пазухой везешь?

-- Вести вот какие. Еще два следа на дух перелазах высмотрел. На Няньге-речке, -- степенно, спокойно сообщил Арсений. – А идет по этим сакмам не помногу. На всех перелазах трех сотен окаянных не наберется. Надо так думать, что это в разведку вперед высланы. Княжата Рагимка, да Адыль, да Еналей, Адылькин брат следом едут с главной силой, от языка я выпытал. Коней будто с тысячу, а то и боле.

-- Ну, значит, мешкать не можно! Нужно встретить незваных гостей, как подобает! – сказал Лачинов, выслушав доклад. – Володимер Мантуров да Микита Буд-Зюзин, -- обратился он к стоявшим около него начальным людям, -- вы с вашими полусотнями ступайте наперерез татарским загонам – один к Хоперским вершинам, а другой к Завальному стану. Трем десяткам стрельцов немедля с вестями по окольным местам ехать, оповещать всех о наезде княжат да всех сзывать сюда на осадное сидение!